Опубликовано в журнале поэзии "ЛАВА 4", апрель 2011 года.

Цивилизация

В дверь хижины постучали. Адам вышел наружу. На пороге стоял незнакомый мужчина с толстой кожаной сумкой через плечо.
– Здравствуйте, – приветливо улыбнулся гость. – Я ваш почтальон. Что выписывать будете?
– Выписывать? – удивился Адам. – А что, разве уже изобретена письменность?
– Да уж давненько, – гость попытался понять, шутит хозяин или нет. – Так что выписывать будете? Газеты, журналы…
– Я неграмотный, – заявил Адам, пытаясь меж тем определить по солнцу, ветру и облакам, когда будет дождь.
– Сожалею, – сочувственно кивнул почтальон. – А семейство ваше, простите, ничего не пожелает?
– Жена пожелает вернуться в Эдем, – меланхолично произнёс Адам. – Но вы тут вряд ли поможете…
Из хижины послышался полусонный женский голос:
– Кто там пришёл?
– Не знаю, – абсолютно искренне ответил Адам. – Почтальон какой-то. Кстати, уже изобрели письменность. Кто бы это?
– Змей, – безапелляционно заявила женщина в хижине. – Он вечно всякие пакости людям подсовывает. То яблоко, то письменность…
Мужчина, назвавшийся почтальоном, заискивающе улыбнулся:
– Женщина…
– Но-но! – возразил Адам. – Бабы всякие нужны… Фу, чёрт, не к месту будь помянут. Я хотел сказать, женщины всякие бывают. Вот первая моя, Лилит, только об одном и думала. А эта молодец. И жена, и хозяйка, и мать хорошая.
– О! – почтальон словно обрёл второе дыхание. – У вас дети. Так, может, им какой журнальчик?
– Не-е… - задумчиво протянул Адам. – Им бы бронзу изобрести.
В хижине загремели посудой, что-то упало, и недовольный женский голос проворчал: «Ходят тут всякие, работать мешают». Почтальон вежливо поклонился и с фразой: «Вы пока подумайте, а я попозже зайду», исчез в кустах. «Журнальчик, - мимоходом подумал Адам. – А у нас ещё и алфавита никакого нет. Придумать, что ли».
Он нырнул в своё жилище, какое-то время шуршал там листьями папоротника и вылез наружу с озабоченным выражением лица.
– Недолговечно… Камень бы попробовать.
Его размышления прервал выбравшийся на поляну человек в строгом обмундировании. Пристально оглядев окрестности, гость по-хозяйски и целенаправленно зашагал к Адаму.
– Здравствуйте. Лейтенант Скорострелов, местный участковый. Давно здесь проживаем?
– Да вот как Господь Бог выдворил нас из Эдема… – начал было Адам, но запнулся, уставившись на экипировку гостя.
– Беженцы, значит, – кивнул лейтенант. – Значит, без прописки.
– Без чего? – встрепенулся хозяин.
Лейтенант наморщился, всем своим видом изображая недовольство.
– Я говорю, без прописки. Вы в местном ЖЭКе были? Или у вас открытая виза? Вид на жительство имеем?
– Ни черта не понял, – помотал головой Адам, глядя куда-то в сторону. – Ты лучше скажи, лейтенант, что это у тебя за звёзды? Вроде как бесовские, а вроде и нет. Змей мне рассказывал про его символику. Так там вроде перевёрнуто должно быть. Или это с твоей стороны смотреть нужно? Тогда, конечно…
– Стоп! – лейтенант резко поднял руку. – Теперь я ни черта не понял. – На его лице отразилась титаническая работа мысли, пока в мозговых извилинах не нашлось единственно верное решение, от которого он просиял: – Предъявите документы!
– Кто там ещё? – послышалось из хижины. – Опять Змей?
– Хуже, – буркнул Адам. – Вообще чёрт знает кто. Слышь, мил человек, ты не знаешь, как бронзу изобрести? А то мои сыновья с камнем уже намучались… Не годится камень на наконечники.
– Понятно, – кивнул лейтенант и потянулся к кожаному чехлу на поясе, в котором лежало что-то тяжёлое. – Террористы. А Змей – биологическое оружие.
– Глупый ты человек, – махнул рукой Адам. – Откуда у нас оружие, если бронзы нет? А Змей с нами, по хозяйству помогает. Увязался от самого Эдема, будь он неладен.
– Тоже беженец? – недоверчиво спросил участковый.
– Скорее, ползанец, – уточнил Адам.
Лейтенант размышлял некоторое время, прикидывая все доступные его пониманию варианты, затем осторожно поинтересовался:
– Вы в зоне боевых действий оказывались? Обстрел, бомбёжка?
Адам почесал макушку, покосился на высокие облака и произнёс полушёпотом:
– Насчёт бомбёжки ничего не скажу, камни с неба не падали, а вот молнии в нас Иегова метал. Трижды. Жене причёску опалил. Собственно, я думаю, захотел – убил бы к чёртовой матери. Скорее запугивал. Причём не нас, а змея. А три – это у него число такое, сакральное.
– Понятно, – вздохнул лейтенант, убирая руку от кожаного чехла. – Вам от контузии первую помощь не оказывали?
– Какую помощь? – заорали в хижине. – Один приходил, журналами голову морочил, другой мужа глупостями от работы отвлекает. Хоть бы кто предложил огород вскопать.
– Ясно, – окончательно для себя определившись, лейтенант сделал шаг назад, но всё ещё оглядывал окрестности, вспоминая, о чём же он забыл. – А, вот ещё. Змей у вас с прививкой? Ну, укол ему делали?
– Куда? – вздрогнул Адам.
– Обычно в мягкие ткани, – терпеливо пояснил участковый. – А если учесть, что он весь…
– В голову ему прививку! – женский голос в хижине становился всё скандальнее. – А заодно и вам всем, дармоедам. Небо тучами затягивает, сено от дождя прятать надо, а они про прививки. Скажите спасибо, Змей вас не слышит. Он бы вам показал, почём бадья смолы.
Лейтенант приложил руку к фуражке и торопливо исчез в кустах.
Адам отправился вглубь поляны, какое-то время пошуршал сеном для приличия и снова задумался. Не всё так просто было в этом мире. Тут не то что алфавит с бронзой – скорей, законы какие изобретать надо.
Тучи сгустились окончательно, когда к хижине, озираясь по сторонам, подкрался человек в белом халате. Завидев Адама, он изобразил на лице строгость и направился прямо к нему.
– Здравствуйте. Я из ветеринарной службы. Прошёл слух, что у вас тут змей ползает, – и добавил, грозно повышая голос: – Непривитый.
– Больно нужна ему ваша прививка. – Адам сочувственно поглядел на очередного гостя. – По-человечески прошу: не связывайтесь. Укусит.
– А, так он ещё и кусается! – торжествующе провозгласил ветеринар.
Адам махнул рукой, понимая, что начинать нужно далеко не с ветеринара. Беспокоила только одна мысль: стоит ли в таком диком и сумасшедшем мире вообще что-то начинать? Он посмотрел на небо. Тучи сгущались, Иегова отвернулся, и других вариантов не было.
– Я вас третий раз спрашиваю, где вы прячете змея? – голос, прозвучавший над самым ухом, вернул Адама к действительности.
– Ищите, – Адам широким жестом махнул в сторону леса. – Если, конечно, найдёте.
– И найду, – уверенно заявил ветеринар. – Вот позову юных натуралистов, они вашего змея из-под земли достанут.
Юные натуралисты явились ордой человек в сорок и всю ночь бродили по лесу, развешивая на деревьях плакаты «Берегите природу!» и распевая экологические гимны под горны и барабаны. Змей, прятавшийся, как должник от сборщика податей, к утру чуть не повесился, слава Богу, не сообразил, где у него шея.
На следующий день Адам приколачивал к своей хижине почтовый ящик. Ева шила одежду, чтобы прикрыть своё тело от любопытных взглядов посторонних. Авель высекал на каменной плите декларацию суверенитета своей хижины. Каин изобрёл арбалет и тренировался в стрельбе по яблокам. Змей рыл окопы.
Цивилизация развивалась.

Опубликовано в журнале поэзии "ЛАВА 3.1", февраль 2011 года.

ВИТАЛИЙ КОВАЛЬЧУК

Разговор с дочерью

Иногда нужно разговаривать с дочерью. Особенно когда вспоминаешь о том, что ей шестнадцать, а ты даже не знаешь, ведет ли она половую жизнь.
- Марина, я хотел с тобой поговорить.
«Да ну? – прочиталось на ее лице. – Неужели?»
- Да, папа.
В вежливости ей не откажешь. Так же как и в своенравии.
- Мама говорила, что у тебя проблемы с твоим парнем.
- Да ну, проблемы, - отмахнулась дочь. – Просто он мутный какой-то.
- Какой?
- Мутный.
Я поморщился.
- А по-русски можно?
- А я по-какому? Мутный означает непрозрачный. Вы же говорите – непрозрачная экономика, непрозрачный бизнес, непрозрачная политика. И все это – в переносном смысле. Значит, и человек может быть мутный.
- Да, - кивнул я. – Только ты говоришь об этом, по-моему, как-то уж слишком буквально.
- Ты себя со стороны не слышал, - вежливо, но твердо отрезала дочь. – Ты кандидат наук, а по телефону со старыми друзьями иногда на таком слэнге общаешься – какой там Даль!
Я проглотил, потому что буквально вчера действительно сказал по телефону одному человеку:
«Когда я своим студентам лекцию по контркультуре шпарю, они с таким драйвом хавают. Они ж понимают, что это не просто лекция…»
- Ладно, оставим пока слэнг в покое.
- Вот так всегда, - наиграно вздохнула дочь. – А ты мне уже сто раз обещал про своих хиппи рассказать. Там явно много чего поучительного. Мама говорила, что в твоей биографии не только нудистские пляжи были…
«Спасибо, Наташа, - мысленно кивнул я. – Это ж под какое настроение ты своей дочери про мою хипповскую молодость рассказывала…»
- Да, Марина, папа твой в юности паинькой не был…
Дочь посмотрела куда-то сквозь стену и произнесла:
- Мой папа был человеком. Сильным. Сложным. Нестандартным. Ищущим. И, по-моему, нашедшим…
Потеплело. Большего комплимента от своей дочери я не получал ни разу в жизни.
Конечно, она романтик. Как и многие в ее возрасте. Она знает, что такое автостоп и потертые джинсы, но она не знает, что такое подозрительные взгляды толпы на твою нестандартность, потому что в моей молодости не было слова «толерантность». Она знает, что такое хаер, потому что ее папа до сих пор носит длинные волосы, но она не знает, как за эти хаера менты вытаскивали нас из подвалов и стригли прямо на лестничных пролетах. Она знает слово «мент», повсеместно звучащее в кинофильмах, но она не знает, что за одно произнесение этого слова могли дать пятнадцать суток, потому что она не знает, что такое пятнадцать суток. Она знает, что такое «покурить траву», и, черт его знает, может, уже однажды попробовала ее, но она не знает, что дешевая конопля, растущая у нас под Богодуховом – это далеко не «афганка», от которой звенит в ушах и распирает от смеха. Она слышала о диких пляжах, на которых хиппи воплощали в жизнь идею «свободной любви», а я помню, как на одном из таких пляжей, в двадцати метрах от палаток, пошитых кустарным способом, мой друг бился головой о скалу, потому что его ломило от какой-то дешевой гнилой ширки, которая у современного подростка может ассоциироваться просто с красивой романтикой. Она слушает – не знаю уж, с удовольствием или просто ради интереса, - песни Башлачева, а я до сих пор помню, как на тусовочный флэт завалился чувак по кличке Циклодол и, глядя на нас стеклянными глазами, произнес: «Сашка Башлачев погиб…» И звенящую тишину разорвала лопнувшая на чьей-то гитаре струна, и в чьих-то руках треснул стакан, и запах крови от пореза смешался с запахом вина под названием «Альминская долина», которое мы называли «Долина смерти», потому что пить это было невозможно, а мы пили, потому что оно стоило меньше трешки, и наконец чей-то дрожащий голос нарушил тишину: «Как погиб?» «В окно выпрыгнул…» И бутылка с недопитым портвейном полетела в стену, и кто-то завыл: «Су-у-уки!» И я прекрасно понимаю, что никогда не смогу объяснить нынешним шестнадцатилетним, кого мы имели ввиду…
Наверно, я слишком глубоко ушел в себя, потому что когда очнулся, увидел встревоженный взгляд дочери.
- Папа, все нормально?
Я кивнул. А потом в голову пришла одна мысль.
- Марина, хочешь, в кафе сходим? Суббота…
Передо мной стояла маленькая Вселенная, вмещающая в себя столько вещей, которые мне еще только предстоит узнать, и с каждой секундой она раскрывалась, и мы становились ближе и понятней друг другу, и она тоже хотела понять и увидеть то, о чем обычно взрослые на рассказывают детям, потому что еще не время, а когда время приходит, взрослые разводят руками и недоуменно спрашивают самих себя: «Господи, да когда же они успели?..»
- А ты расскажешь?.. – спросила Марина.
Я снова кивнул ей, и она кивнула в ответ, и это было похоже на заговор, о котором во всем мире знали только мы двое.
Мы вышли из дому. Стоял теплый сентябрьский вечер. Кафе нашлось неподалеку. Мы сели за столик и заказали кофе.
- Пап, ты знаешь… Я читала конспекты твоих лекций… Это, конечно, классно, но там все как-то слишком… как бы сказать…
- Структурировано, - подсказал я. – Термины, даты, анализ…
- Ну, типа того. В жизни наверняка все было иначе. И потом, это ж сейчас вы о контркультуре научные статьи пишете… А тогда…
- Я понял, - улыбнулся я дочери. – Ты хочешь послушать о том, как мы сами все это видели. Это правильно…
Мне даже не пришлось подбирать слова. Как-то все пошло само собой. И были в моем голосе тепло и боль, ностальгия и гордость. Но более всего была искренность, потому что моя дочь действительно хотела меня слушать.
Мы были молодыми, сильными и верящими в себя. Мы изучали английский по песням «Роллинг Стоунз». Мы учились пользоваться нунчаками по фильмам с Брюсом Ли, а сами нунчаки вытачивали на токарных станках отцов в их гаражах, на глаз – по видеокассетам! – вычисляя толщину и диаметр заготовок. Ни один мастер кунг-фу не смог бы пользоваться этими самодельными монстрами, а мы гордились тем, что умели делать то, к чему другие боялись даже прикоснуться. Но иногда наступали кризисы. Помню, как впервые увидел ломку своего приятеля наркомана. Помню, как мы все, находившиеся рядом, откровенно растерялись. Кто-то предлагал влить в него горячего чая, кто-то – засунуть в теплую ванну, кто-то – дать понюхать нашатырный спирт. И до нас дошло, что мы, такие сильные и уверенные, оказывается, ни черта не соображаем ни в химии, ни в анатомии. Я рассказывал своей дочери, почему от одной наркоты плющит, а от другой распирает, и в чем, собственно, разница в ощущениях, и абсолютно не боялся говорить о таких вещах, потому что видел: моя дочь понимает, что я говорю совсем о другом: о том, что химию лучше изучать по школьным учебникам, чем по списку лекарств в реанимационной палате.
Разумеется, у нас были свои, собственные представления о жизни. В чем они выражались?
Когда-то одна знакомая спросила меня:
- Вот представь. Вы просыпаетесь в квартире – пятеро молодых голодных парней. С похмелья. Денег нет, потому что у вас их никогда нет. Еды нет. На столе – один-единственный бутерброд. Кто его съедает?
- Тот, кому нужнее, - ответил я.
- А как вы определяете, кому нужнее?
Сколько уже лет прошло, а я так и не смог ответить на этот вопрос.
Еще одна картинка. Поздняя холодная осень. Захожу на квартиру к одному другу. Шестеро неформалов – от восемнадцати до тридцати – чертят какие-то схемы.
- Не, такой рычаг не сработает. Видишь, тут натяжение слабое.
- А ты хотел, чтоб натяжение было как у тевтонских рыцарей?
- А почему нет? Тогда одним болтом – трех уток сразу…
Оказалось, они пили уже двое суток. Все выпили, все съели, деньги закончились. И тогда кому-то пришла в голову мысль разработать арбалет, чтоб пойти на Лопань пострелять диких уток – жрать-то хочется… И шестеро неформалов абсолютно серьезно занялись делом. В ход пошли все знания по истории, весь жизненный опыт, все оказавшееся в квартире железо. И никому не пришло в голову просто заработать денег. То ж работать надо, а тут – арбалет!..
Уток так никто стрелять и не пошел, но эта картина уже многие годы стоит передо мной. Разработать арбалет вместо пойти заработать – это не просто ментальность…
Я рассказывал дочери о том, кого Борис Гребенщиков называл «поколение дворников и сторожей» и что такое советская интеллигенция. Я называл имена людей, вместе с которыми участвовал в благотворительных концертах по сбору средств на лечение бывшей жены Чигракова – того самого Чижа, и тут же пояснял, почему по мнению Чижа «музыканты – самый циничный народ».
А еще с четырнадцати лет я был футбольным фанатом. Собственно, с этого началось мое движение в среде неформалов. Рок-клубы были намного позже.
Пару лет назад харьковский «Металлист» у себя на поле уступил донецкому «Шахтеру». Я был на этом матче. Проходя мимо гостевой трибуны, я отчетливо слышал, как местные и приезжие фанаты обменивались оскорбительными выкриками. Даже пересказывать не хочется. А перед глазами совсем другая картина…
Восемьдесят шестой год. Полсотни харьковских фанатов, и я в их числе, болеем за родной «Металлист» в Донецке. Вдруг у одного из наших выпадают из-за пояса те самые нунчаки. Парадоксы памяти: я вряд ли вспомню имя этого парня – Вадик? Эдик? – но его кличку – Еж – помню до сих пор. В считанные минуты нас окружили сотрудники милиции, погрузили в машины и вывезли на вокзал.
Мы шатаемся по перрону под пристальным наблюдением сотрудников милиции, чтоб не натворили чего, ждем свою электричку. Матч доигрывается без нашей поддержки. О мобильных телефонах в то время мы даже не знали. Как там игра проходит?
И вдруг за несколько минут до отправления на перроне появились местные фанаты. Они шли в шарфах с цветами своей команды – мы называли эти шарфы «розами» - и что-то кричали нам. Оказалось, «Металлист» выиграл, и они приехали поздравить нас, фанатов команды противника.
До сих пор не понимаю, как эти трое парней, под завязку груженые портвейном, не снимая фанатских шарфов, прошли через милицейские кордоны. Наверно, мы просто были молоды и энергичны, верили в себя и любили футбол. Именно футбол, а не интриги вокруг него.
А еще в нашей жизни было что-то, что с годами утрачивается, притупляется, и о чем вновь вспоминаешь лишь тогда, когда понимаешь, что твоей дочери уже шестнадцать.
А через два дня Марина сказала мне:
- Папа, у нас полкласса ходит в футболках с портретом Че Гевары. А они же про него вообще ничего не знают. Можешь прийти к нам с лекцией? Например, на тему «Тиражирование культурного бренда в условиях массовой культуры».
Наверное, хороший у нас все-таки разговор с дочерью получился.

"Грани добра"

* * *

Пролетел ураган, грозный ветер утих,
И опять я к тебе заскользил по лучу.
Я дыханье твоё среди тысяч других
Через горы, года, города отличу.

Я не знаю, как долго смогу я сберечь
Эту нежную робость нечаянных встреч.
Ах, как долго я ждал, чтоб утихла гроза.
Посмотри мне в глаза, посмотри мне в глаза.

Я волос твоих запах найду среди трав,
Как тогда, под сосной, где нам пела река.
И как будто вконец разорившийся граф,
На последний червонец найму ямщика.

И помчимся с тобою сквозь ночь и луга,
И такие откроются нам берега.
О любви нам прошепчет у речки лоза.
Посмотри мне в глаза, посмотри мне в глаза.

А потом мы расстанемся - на день, на год,
И захочется время к истокам вернуть.
И нахлынувший груз повседневных забот
Нам обоим наметит свой собственный путь.

И не будет уже ни коня, ни реки.
Только память сожмёт сединою виски.
И уже никогда не пойти мне с туза.
Посмотри мне в глаза, посмотри мне в глаза.

Что ты видишь там, девочка – голову с плеч
Или ласки в стогу до вторых петухов?
Посмотри мне в глаза, чтоб навеки сберечь
Эту боль ненаписанных кровью стихов.

Посмотри мне в глаза, как в упор со ствола,
Чтобы память навеки твой взгляд сберегла.
Чтоб всегда в изумруд превращалась слеза.
Посмотри мне в глаза, посмотри мне в глаза.

Опубликовано в журнале поэзии "ЛАВА", май 2010 года.

Троллейбусы, осенняя прохлада,
Весёлый пёс, луны неполный круг,
Автограф на обертке шоколада
И шоколад из её тёплых рук.

Её глаза – горячие кометы,
Способные расплавить толщи льда.
Забавные мы всё-таки, поэты.
Приходим в ночь, уходим в никуда.

Сомнениями рвём себя на части,
И странно слышать в адрес свой – «кумир».
Ну, нерв острей. Так разве это счастье?
А ей мои стихи – как целый мир.

И я не знаю, что ей больше надо –
Желание постичь и превозмочь,
Автограф на обёртке шоколада
Или луна, пронзающая ночь…

Могила? Ложь! Бессилие? Не верю!
Надежда притаилась у виска.
Кому подвластен – ангелу ли, зверю? –
Твой вечный дух, прошедший сквозь века?

Что этой жизнью сможешь приумножить,
Отчаяние с сердца соскребя?
… Никто тебя не сможет уничтожить,
Покуда сам не вычеркнешь себя.

Опубликовано в журнале поэзии "ЛАВА", май 2010 года.

Забавно видеть, как открыв едва лишь
Свои глаза, вместившие весь мир,
Ты несколько минут соображаешь,
В какой сегодня ты из двух квартир.

И даже запах кофе не разбудит,
Пока звучит вопрос из темноты:
Так кто же рядом – кто тебя так любит,
Или же тот, кого так любишь ты.

Потом, конечно: «Милый, с добрым утром,
Не выспалась… Что значит – почему?»
Я буду нежным, добрым, даже мудрым,
Но знать бы, что ты говоришь ему,

Когда вот так же из-под одеяла
Ты думаешь: «Ага, сегодня он.»
Неужто то же самое? Немало.
Неужто тем же голосом? Резон.

А, может, всё же мне чуть-чуть теплее,
И в голосе чуть больше огонька,
Чуть-чуть приятней поцелуй на шее,
Чуть-чуть нежнее на лице рука.

А после кофе, стоя у порога,
Ты говоришь с неловкостью стыда:
«Сегодня буду дома». Ради бога.
Домой – понятно. Но домой – куда?

А я молчу, и повернувшись в профиль,
Я шлю проклятья этакой судьбе.
Чей дом – где ты завариваешь кофе
Или где кофе подают тебе?

И столько чувств мгновенно поражают
При мысли, что расходятся пути.
Так где же дом – где ждут и провожают,
Или же там, где не дают уйти?

Опубликовано в журнале поэзии "ЛАВА", май 2010 года.

Мы ушли из рая в час рассвета,
Ничего с собой не захватив.
Разве что бутылку "Аморетто”,
Банку шпротов и аперитив.

Есть из банки было неохота.
Я сказал: давай захватим нож.
Хоть стакан, хоть бритву, ну, хоть что-то.
Ты в ответ: "Всего не унесешь”.

А кругом – косметика, помада,
Мебель – ввысь, ковры, паласы – вширь.
Боже мой, кому все это надо?
Кроме нас на свете – ни души.

Я опять шепчу тебе на ушко:
Мы в раю, а там повсюду ад.
Хоть кровать, хоть стул, хоть раскладушку.
Нам же дети наши не простят.

Ты в ответ: " А разве наши дети
Будут верить в рая волшебство?”
Мы ушли из рая на рассвете,
Не забрав оттуда ничего.